Вот так, в течение каких-то двух-трех часов кардинально изменилась жизнь скромного китайского приказчика Лю Литао, служившего в небогатой лавке в Маймачине, китайском торговом городке, возникшем напротив Кяхты на российско-китайской границе: маньчжурские курьеры, следовавшие с важным письмом к иркутскому генерал-губернатору, наняли его переводчиком из-за болезни собственного. Едва успев собрать в дорогу свои скромные пожитки, Лю взгромоздился на лошадь заболевшего маньчжура и отправился в Россию, куда давно хотел попасть для того, чтобы в совершенстве выучить русский язык – ему очень хотелось сменить опостылевшую торговлю на науку. Или, может быть, на дипломатию!.. – мечтал порою Лю.
Внезапные обстоятельства
С учетом огромной, очевидно, важности послания (Лю не знал его содержания, так как не присутствовал на встрече у кяхтинского пограничного комиссара) в сопровождение маньчжурам пограничный комиссар отрядил молодого казака Николая Фомина, хорошо говорившего по-бурятски. Его уверенность в себе и физическая стать вызывали уважение к казаку даже у высокомерных маньчжурских чиновников-курьеров и симпатию – у Лю Литао. Первоначально маньчжуры отказывались от сопровождающего, ссылаясь на то, что уже не раз ездили до Иркутска, но, подумав, согласились. Тем более что Николаю для защиты миссии было вручено новейшее ударное гладкоствольное, но с большой убойной силой капсюльное ружьё образца 1845 года, на которое он не мог налюбоваться, и достаточное количество зарядов.
С погодой не повезло. Налетевшая еще во время переговоров маньчжурских чиновников с кяхтинским пограничным комиссаром туча принесла с собой снег. Сосновый лес, по которому вначале вилась дорога, стал белоснежным. И без того непривычный для жителей Китая лес казался Лю страшным и враждебным, но вскоре, незадолго до села Усть-Кяхты, лес закончился. Когда дорога вышла, наконец, в степь, там стало еще хуже, так как лес хотя бы прикрывал путников от ветра. От Усть-Кяхты миссия двинулась правым берегом реки Селенги.
Селенга, через которую переправлялись на пароме напротив села Зарубино, своей мутной быстрой водой напомнила Лю реку Хуанхэ. Паромщики едва справлялись с мощным, из-за осадков, течением.
Погода улучшилась, и вскоре небольшая маньчжурская миссия с русским проводником, двигаясь долиной реки Джида, добралась до Иройского дацана. Там день отдохнули, помолились за благополучие путешествия и вскоре подошли к переправе через реку Темник. И здесь возникло новое, непреодолимое препятствие. Из-за обильных осадков в горах река разлилась, и переправиться через нее не было решительно никакой возможности. Бурный поток нес вывороченные деревья, переворачивал камни – что уж говорить о движении парома или попытках перейти вброд! А ведь за Темником уже отчетливо виднелись контуры хребта Хамар-Дабан, за которым был Байкал, а значит – и конечная цель путешествия, Иркутск, оставался уже в пяти-шести днях пути.
На большой поляне перед переправой скопилось с сотню развьюченных лошадей. Это был один из многочисленных чайных караванов. Привычные к переменам погоды, караванщики разбили палатки и приготовились ждать, когда схлынет вода. Станционное здание и все помещения в небольшом улусе возле станции были забиты задержавшимися путниками. Здесь скопились чиновники, купцы. Все они ругались, требовали еды и горячего чая. Измученный почтовый смотритель в сотый раз объяснял, что половодье пройдет через 3-4 дня, не раньше, и надо просто ждать.
Маньчжурские курьеры несколько раз посылали к нему Лю Литао и Николая. Чрезвычайно важное дело, по их словам, не терпело отсрочки, и они не могли спокойно ждать. Такое же нетерпение высказывал еще один российский чиновник, также следовавший с сопровождающим. Наконец смотритель не выдержал, достал карту и стал объяснять ему, что единственный способ избежать ожидания – это отправляться старой дорогой, ведущей по верховьям рек, где ширина и скорость потоков не столь велики. Дорога эта использовалась в предыдущие годы, но уже 10 лет как почтовые станции на ней закрыты, разобраны и перенесены в новые места, и вообще это уже скорее не тракт, а верховая тропа, проходящая по медвежьим местам, которой пользуются контрабандисты. И, тем не менее, русский чиновник без особых раздумий решил ехать этой заброшенной дорогой.
Лю присутствовал при разговоре и передал его содержание своим спутникам. Маньчжуры, посовещавшись, тоже решили не терять времени и отправиться вместе с русскими. Те были даже рады такой компании, так как рассказы станционного смотрителя про медведей их все-таки впечатлили. Таким образом, всего желающих отправляться немедленно набралось шесть человек. Николай выяснил, что по той старой дороге на протяжении 150 верст в горах не будет никакого жилья. Маньчжуры поручили ему запастись провизией у местных бурят, и утром небольшой караван отправился в путь.
Первую пару сотен ли проехали легко и быстро, так как поначалу дорога оказалась наезженной. Видимо, ей часто пользовались местные для покосов и летних откочевок. Она тянулась вдоль живописной реки, вода в которой понемногу начала убывать. Погода налаживалась, показалось солнце. То и дело на пути встречались дрофы – большие бегающие птицы, по берегу встречались следы копытных. Николай сумел подстрелить дикую козу, и вечером состоялся отменный ужин. У русского чиновника с собой оказался коньяк, с которого и русские, и маньчжуры повеселели, разговоры оживились. Лю Литао (которого Николай, для простоты, называл Лёхой) попытался вспомнить, и записать названия сел и рек, которые им встречались на пути, а также новые русские слова.
Ночь, несмотря на то, что ночевали под открытым небом, прошла спокойно. К середине следующего дня переправились на другой берег.
От улуса Далахай начались предгорья. Дорога шла вдоль небольшой речки, иногда пересекая её. Постепенно солнечные поляны с густой травой и поздними цветами сменялись тайгой. Северные склоны были более затененными, заросшими ольховыми зарослями, местами уже скрывавшими старую дорогу, которая окончательно превратилась в конную тропу. С перевалов открывался вид на очередные заросшие лесом отроги хребтов, а за ними белые, засыпанные недавним снегом вершины гор, которые русские называли Комарскими. Николай рассказывал Лю, что, если все будет благополучно, через два дня они достигнут раскинувшейся за ними просторной Тункинской долины. Там, под охраной казачьей станицы, есть несколько зажиточных деревень, где можно будет отдохнуть и пополнить припасы.
– Эх, братец Лёха, за этим подъемом еще подъем, а потом все под гору. Встретят нас там по первому разряду. Отмоемся, отъедимся, отоспимся, а дальше два дня – да и в Иркутске будем.
Но действительность оказалась более суровой. Постоянные спуски и подъёмы, бесконечные переправы через реки и ручьи, все еще полноводные после прошедших дождей, топи и болотистые перевалы вымотали лошадей, и поэтому пришлось устроить ещё одну днёвку, чтобы они отдохнули. Ночи в горах были тревожные, приходилось постоянно жечь костер. Было заметно, что и русские, и маньчжуры уже не раз пожалели о принятом решении сменить маршрут.
Караван медленно спускался с очередного перевала. Позади осталась горная болотистая тундра, закончился стланик. Тропа петляла между огромными деревьями и камнями. Низкорослая лошадка монгольской породы плохо слушалась Лю, упрямилась, выгибала шею и часто останавливалась. В один из таких моментов на помощь ему пришел Николай. Он спешился, взял лошадь под уздцы и потянул на себя. Нехотя та стронулась с места.
– Спасибо, Коля!
– Не хочет идти, боится.
– Чего боится?
– А кто же ее знает! Может медведя учуяла, а может еще кого пострашнее. Места-то глухие, гиблые. Что-то тревожно мне, братец Лёха!
В этот момент впереди раздался выстрел, а затем крик. Николай переменился в лице, сбросил с плеча ружье и пригнулся. Из-за поворота показалась скачущая без всадника лошадь, за ней вторая с пригнувшимся к седлу русским чиновником, который что-то прокричал и, спрыгнув на ходу, укрылся за камнем. Следующий выстрел раздался совсем рядом, ехавшего впереди Лю маньчжура словно подломило, и он с хрипом повалился на землю. Ошеломлённый Лю наконец соскочил с лошади. Николай указал ему на лежащий рядом с маньчжуром дадао – меч на древке, похожий на алебарду, и Лю Литао его подобрал. Глава маньчжурской миссии, посланник, уже тоже спешился, в руках у него было ружьё, а за поясом дао – однолезвийный меч. Николай рубился шашкой с тремя нападавшими, вооруженными топорами. Лю было хотел броситься ему на помощь, но посланник удержал его жестом, указывая в другую сторону. Оттуда группой тоже приближались разбойники. Самым опасным казался высокий, со шрамом на лице, человек. Подходя к камню, он знаком приказал окружавшим рассредоточиться. Трое сразу бросились в атаку. Выстрелив в кого-то, маньчжур бросил бесполезное ружьё, и, выхватив меч, стоял спиной к большому камню, ожидая нападения. Русский тоже застрелил одного из разбойников из своего седельного пистолета, но тут же поник от нового выстрела из кремневого ружья, который успел перезарядить один из членов шайки.
Лю, которого оттеснил в сторону бандит с азиатской внешностью, неумело отмахивался от него дадао. Противнику удалось выбить у него оружие из рук, и разбойник уже занес над головой Лю Литао свой топор. Но тут кто-то свистнул, разбойник поднял головуа, и в то же мгновение ему в горло вонзился казачий нож, который метров с пяти метнул Николай. Бандит упал на землю, а рядом с ним – обессиленный Лю. Подняв через мгновение голову, он увидел, что маньчжурский посланник своим мечом дао завалил двух бандитов и, истекающий кровью, отчаянно отбивается от высокого главаря. Лю вскочил, подобрал свою алебарду-дадао и отчаянно двинулся на помощь маньчжуру. За ним ковылял раненый Николай с шашкой в руке.
Разбойник, нанеся еще один удар посланнику, обернулся и, увидев, что остался один против двоих, схватил за недоуздок лошадь маньчжура и исчез с ней за деревьями. В тот же момент тяжело опустился на колени, а затем повалился набок Николай. Воцарилась тишина, только за кустами шумела река, и кто-то стонал. Лю тоже упал на землю и некоторое время не мог ни дышать, ни шевелиться. Наконец он пришел в себя и принялся оценивать сложившуюся ситуацию. На поляне лежали тела убитых, две лошади стояли, склонив шеи, остальных не было видно. Лю поднялся и подошел к Николаю… — тот, держась за левый бок, который был весь в крови, бормотал непонятные русские слова. Китаец стащил с него одежду, оторвал от рубахи рукав. Из своей котомки достал мешочек с каким-то порошком и, насыпав снадобье на тряпку, положил её на рану Николая.
Тут раздался голос маньчжурского посланника – оказывается, он был ещё жив! Оставив Николая, Лю Литао поспешил к нему.
– Письмо! Письмо… – с трудом произнес маньчжур. – Надо обязательно вернуть письмо! Оно в седельной сумке!
Лю, беспрерывно кланяясь чиновнику, в то же время лихорадочно пытался принять правильное решение: то ли оставаться на месте, то ли действительно пытаться преследовать уведшего лошадь бандита? Его приводила в ужас одна только мысль о том, что надо будет опять столкнуться с головорезами, ведь он – всего лишь обычный приказчик!..
– Надо обязательно найти письмо, и передать русскому губернатору, это очень важно! – из последних сил настаивал маньчжур. Было видно, что его минуты сочтены.
Лю принял решение. Он нагнулся к посланнику и чётко сказал ему:
– Хорошо, я попытаюсь! Если я верну письмо, то доставлю его в Иркутск!
– Подожди. Ещё вот это…
Маньчжур с большим трудом сорвал с себя висевший на шее медальон и вложил его в руки Лю.
– Передай моим родителям, расскажи… Они наградят тебя. А я…, я не хочу умирать здесь, на чужой земле!
Он помолчал немного и повторил: «Надо доставить письмо…». Это были его последние слова.
Лю, набравшись духу, подошёл к ближайшему мертвому бандиту, вытащил у него из горла казацкий нож. Перевернув на спину, снял с него добротный полукафтан и накрыл трофеем Николая. Привел к нему вьючных лошадей, снял с них перемётные сумы с провизией, немного из еды взял с собой.
Казаку, вдобавок к его ружью и шашке, оставил меч-дадао и, сказав: «Конь, сумка! Там важные бумаги, надо вернуть!», взял короткий маньчжурский меч, пистолет русского чиновника и, взобравшись на свою норовистую, но уже привычную лошадку, отправился в ту сторону, куда скрылся бандит. На мгновение остановился и крикнул: «Николай, жди! Я туда-обратно. Вернусь!». Русский недоверчиво, через силу, улыбнулся ему вслед и без сил откинулся на спину.
Но не трепет перед маньчжурским чиновником поднял Лю Литао вслед за разбойником. Ведь в той самой седельной сумке лежало не только важное послание (само по себе ставшее причиной поездки Лю в Россию, и, видимо, залог его благополучия в случае доставки в Иркутск), но и весь запас серебра, которое маньчжуры взяли с собой в Россию для оплаты различных услуг. Без этого письма и без серебра он, Лю, вмиг превратился из важного члена хоть и маленькой, но правительственной делегации в босяка без гроша в кармане и при этом – в совершенно чужой стране! И то, что он довольно неплохо знал русский язык, живой, и даже не ранен, нисколько не улучшало его положения…
Скорее всего, именно серебро и стало причиной нападения на них разбойников, выследивших маленький караван.