Красноярск — город небольшой, окружен горами, на берегу Енисея; он виден издалека. С севера и юга тянутся унылые степи, по которым пролегают почтовые тракты. Улицы тут тоже немощенные, как и во всех сибирских городах; дома — очень скверные и грязные; люди сонные и какие-то болезненные. Есть фотография, но никто в ней никогда не снимается и фотограф пробавляется только тем, что фотографирует местные виды и отправляет в Россию. Я у него тоже кое-что купил. Смертной скукой веет от всего города, и я поспешил из него уехать. До Иркутска оставалось еще тысяча верст и надо было их проехать до наступления дождей.
_________________________________________
Из Красноярска до Иркутска я ехал пять дней. Местность по преимуществу — лесная и частью холмистая. Леса — смешанные: хвойные и лиственные; на станциях та же самая неурядица; однако, хорошенько покричав, лошадей достать можно.
По пути есть довольно типичный город, Нижнеудинск. Он раскинулся на берегу Уды, на большое пространство; весь окружен лесами. Дома в нем маленькие, ничем не отличающиеся от крестьянских изб: по улицам пасутся свиньи и коровы, а в реке поселяне стреляют диких уток, нисколько не стесняясь близостью жилья. [774]
По дороге к Иркутску мне пришлось увидеть оригинальное явление, к которому однако здесь привыкли. Где-то по близости горели леса и дым от этой гари застилал огромные пространства. Он был так густ, что днем, среди безоблачного неба, солнца не было видно совсем. Предметы уже трудно было различить на расстоянии двадцати шагов. Мгла эта стояла дней пять до первого дождя и даже затрудняла дыхание. Она началась верст за шестьсот до Иркутска, и все эти шестьсот верст я проехал в полутьме.
Сибиряки привыкли к этому делу и оно их нисколько не удивляло. Ветер эту гарь нисколько не разносил, а еще более сгущал. На возвышенностях ее было меньше, но зато в долинах сквозь нее ничего не было видно. Мне потом рассказали, что такой дым происходит то же от горения торфа, и это случается раз пять в лето, что он покрывает целые тысячи верст и очень вредно действует на здоровье. Тунгусы и Якуты имеют специальные молитвы и заклинания от этого дыма. Они очень тщательно их читают, не догадываясь, что наилучшее средство его избежать — это поосторожнее обращаться с огнем, потому что ведь не может же лес или торф загореться сам от себя.
VII.
Иркутск.
В Иркутск я приехал 31-го июля к вечеру. Тот же густой туман застилал все и скрывал город от моих глаз, пока мы к нему не подъехали.
Иркутск — смешанный город и ужасно пестрый: тут есть и каменные дома, и деревянные, и большие и малые, — все в перемежку. Рядом с каменным четырехэтажным, найдете одноэтажную деревянную лачугу. Улицы — не мощенные, и на них после дождя царит непролазная грязь. Гостиниц две, и они обе такие же мерзкие, как и в Томске. Нумера маленькие; мебель — потертая, загрязненная; зеркала — надтреснутые; занавески на окнах продранные. При этом страшная дороговизна. Вообще жить в Иркутске невесело и неудобно.
Я употребил весь первый день после моего приезда на отдых и отложил осмотр города до следующего дня. Все [775] дорогой у меня перетрепалось, перепылилось, перепортилось; нужно было заняться приведением всего в порядок. Народ здесь ужасно бестолков, и я во всем городе не мог отыскать человека, чтобы починить свой чемодан. Пришлось купить кожи и заняться этим делом самому. Хорошо еще, что я умею это делать, а то совсем было бы плохо. Пища в гостинице оказалась тоже и дорогая, и скверная; но, как везде в Россия, с претензиями. Подавались разные мусы и мороженые с запахом луку, сладкие пирожки, от которых разило столярным клеем, и супы-виндзоры с плавающими там тараканами. Все засыпалось гадко-пахнувшими травами и приносилось на крошечных блюдах, так что соус проливался и тек по пальцам слуги. Это, конечно, действовало не возбуждающе на аппетит. Посмотрев на всю эту гадость, я порадовался в душе, что скоро переступлю границу и буду в Китае. Разумеется, Китайцы — народ дикий, необразованный, но уже, конечно, более чистоплотный, чем наши русские простолюдины.
Я много путешествовал и мне пришлось убедиться, что грязнее нашего брата нет нации. Очень может быть, и даже весьма, вероятно, что русский человек и очень окажется угоден Богу. Может быть и своеобразною цивилизацией затмит весь остальной мир. Но уж чистотою и опрятностью едва ли когда отличится. И ведь это у нас не от бедности, а, как мне кажется, просто от лени и беспечности. Мне часто приходилось замечать в Москве, в лучших ресторанах, что, например, компот из ананасов отзывался рыбой, а мороженое земляничное имело яичный вкус. А отчего? Оттого, что поваренок резал рыбу, и тем же ножом стал потом резать ананасы, поленившись его обтереть. Для мороженого он употреблял ту же ложку, которою мешал яичницу. Меня еще больше удивляло, что такой (пахнувший рыбой) компот, какой-нибудь купчик, рядом со мной сидящий (и не всегда пьяный, а под час и трезвый) уплетал с наслаждением. Это уж заставляет меня заключить прямо о слабом развитии чувства обоняния у славянских племен, или может быть о парализовании его невоздержанным употреблением спиртных напитков рядом поколений. Еще упомяну об одной оригинальности здешней пищи. Поверит ли читатель, что в стране, где суровая зима продолжается девять месяцев и где морозы достигают 40° по Реомюру, летом почти невозможно достать холодного квасу или пива. [776]
— Льду нет, отвечают на ваше требование.
— Как же, спрашиваю; в Ницце, где никогда не падает снег и никогда ничто не замерзает, как же там всегда есть лед и можно получать холодные напитки.
Впрочем, говорят, сибиряки, привыкшие к трескучим морозам, очень боятся простуды летом, и думают, что если проглотят хоть глоток чего-нибудь холодного, то схватят дифтерит и умрут.
Говоря про сибиряков, я подразумеваю Русских, переселившихся в Сибирь, или родившихся там, ибо коренных сибирских инородцев мне не приходилось еще видеть. Об них я слыхал только от ямщиков, но рассказы их едва ли можно принимать «в серьез». По их мнениям, эти жители тундр — людоеды, и им в руки попадаться беда, а потому и общения с ними почти никакого нет. Из официальных же источников известно противоположное. Говорят даже, что наше духовенство живет с их духовенством в большой дружбе, и нередко приходится видеть на празднике православного священника, сидящего рядом с шаманом (их духовное лицо) и дружно беседующего с ним. Честь и слава русской веротерпимости!
Здесь был даже комический случай перехода одного дьячка в Их веру. Дьячок чем-то заболел. Село было малое, отдаленное, врача по близости не было. Ему посоветовали обратиться к якутскому шаману. Тот над ним что-то пошептал, привесил ему какую-то шкурку, и так как болезнь дьячка была неопасна, он скоро выздоровел и, приписав свое выздоровление действию шамана, ушел к нему в леса и более не возвращался. По этому делу производил следствие местный исправник и, допросив дьячка, донес, что он рехнулся. Так дело и кончилось,
Впрочем, инородцы лесные далеко не фанатики; они зачастую, проходя мимо наших храмов, осеняют себя крестным знамением. На вопрос, зачем они это делают, они отвечают:
— Мы знаем, что русский Бог это любит, и хотим ему угодить, ибо думаем, что он сильнее наших богов.
Я полагаю, они легко бы перешли в христианство, если бы заняться тщательнее проповедью между ними. К сожалению, на них очень мало обращают внимание, и если кто из них забредет по своей нужде в какое село, он служит [777] предметом насмешек со стороны населения, а не сочувствия; потому они редко выходят из лесной чаща.
В Иркутске есть музей разных местных предметов. Он разделен на три отдела: зоологический, археологический и этнографический. Первый отдел представляет образцы в чучелах всевозможных птиц и зверей, водящихся в лесах и горах Сибири. Он очень полн и интересен; но к нему почему-то примешаны присланные из Петербурга экземпляры тропической фауны, ничего общего с Сибирью не имеющие. Второй отдел не менее интересен, чем первый, хотя он и не так полон. Тут находятся разные, отысканные в земле, орудия и вещи, принадлежащие в каменному и железному веку, также черепа и кости допотопных животных, с надписями, где и когда что было найдено. Благодаря заботам неутолимого здешнего ученого г-на В. отдел этот значительно расширяется и пополняется за эти последние годы. Найдено много гробов, принадлежавших очевидно к каменному веку, ибо возле них находилось множество предметов, свидетельствовавших об этом. На мертвых находили здесь большею частью украшения из звериных костей и какие-то каменные пестики, заостренные и как бы раздвоенные с одного конца. Они были разных величин, но все одной формы. Цель их не совсем понятна, но думают, что в них заключалось что-нибудь символическое, связанное с верованиями тогдашних жителей, ибо они при каждом покойнике непременно находятся и лежат у головы, при конце рук, ног и других частей. Отличительною чертой здешних древних могил служит присутствие охры, в них положенной, очевидно, нарочно, ибо вообще здешняя земля, в которой хоронили, охры не содержит. Ученые не знают объяснения этого факта. Мне кажется, что его надо тоже искать в верованиях этих народов. Мне, например, известно из моих прежних путешествий, что в некоторых частях Вятской губернии существует поверье, что вступающий в брак для того, чтобы быть счастливым, должен непременно принести и положить на могилу своих родителей глины известного вида. Почему не предположить, что это поверье имеет связь с нахождением здесь охры в могилах. Не знаю, сделал ли кто до меня это замечание. Во всяком случае оно мне кажется правдоподобным. Третий отдел, этнографический, самый бедный. Он заключает в себе одежду и вещи, которые в [778] употреблении у туземцев, с моделями их жилищ и кумирен. Собственно кумирни есть только у Бурят; остальные же поклоняются идолам, делаемым из кожи и разных лоскутков поставленных посреди юрт. Есть также различные вещества, употребляемые здесь в пищу; но образцов мало. Г-н В. говорит, что для собрания большей коллекции не хватает средств. Это — очень жаль, ибо инородцев проживает чрезвычайно много но Сибири, и полное собрание их одежд и орудий весьма бы способствовало ознакомлению с их бытом. Каталога в музее всем выставленным вещам не существует; но г-н В. охотно сам объясняет посетителям цель и название каждого предмета много лучше, чем мог бы это сделать самый подробный каталог.
2-го августа я пошел осматривать Иркутск. Он — очень невелик, этот царствующий град (как его провозглашают за ектиньей), отличается от других сибирских городов тем, что имеет деревянные тротуары, чего остальные лишены совсем. Река Ангара окружает город с трех сторон, образуя в этом месте изгиб. Вследствие этого вид на Иркутск с близлежащих гор — очень красив. За городом, на возвышенности, расположено кладбище. Я всегда любил это место вечного успокоения и в каждом городе постоянно их посещаю. В давно прошедшее время, бродя меж могил, я всегда ощущал какую-то неопределенную жалость в лежащим там мертвецам. Мне думалось: вот я-то наслаждаюсь жизнью, гуляю, смотрю, а они, бедные, лишены всего этого, удалены от вещественного мира,. Это было глупо, я сознаюсь. Почему я мог знать, что им давно не опротивел этот вещественный мир, представляющийся в молодости столь прекрасным? Я скоро изменил свой взгляд и в последнее время, пробираясь по кладбищу, уже завидовал его обитателям, покончившим все счеты с нашей бренной жизнью. Это тоже было неразумно, однако! На каком основании заключаем мы, что они — покойнее нас? Только разве потому, что называем их покойниками и что они не двигаются. Кто нам сказал, что им лучше к что они, покончив все земные счеты, не начали других, еще более ужасных. Кладбище иркутское — бедное, на нем нет ни богатых, ни красивых памятников. Один только поразил меня своей оригинальностью: это — высеченный из целого, камня, как бы ствол древесный с остатками обрубленных [779] веток. Он сделан довольно искусно, хотя для него-то вымазан в коричневый цвет. На нем нет ни надписи, ни креста, и он внутри пуст. Я так и не добился, кому он принадлежит. По виду он — недавнего времени.
Как город ни мал, но всего пешком не обходишь, приходится иногда брать извощика. У извощиков здесь — такса, установленная думой. Она одинаково неудобна и им, и седокам. Конец стоит двадцать копеек, и извощик не смеет брать менее; а час — сорок копеек, и извощик тоже не может требовать более. Выходит, что, например, съездить куда-нибудь в соседнюю улицу и назад — надо платить, как за час; а в час можно раз пять весь город объехать и в конец измучить извощичью лошадь. Любопытно знать, к чему думе понадобилось стеснять езду этими глупыми таксами.
Не могу обойти молчанием еще одну типичную штуку в Иркутске. В конце города, по направлению к Байкалу, выстроена массивная каменная арка и, как бы вы думали, читатели, что на ней написано? Вот никак уж не угадаете! На ней громогласно значится: «Дорога к Великому океану». Конечно, пройдя через эти ворота и пропутешествовав несколько месяцев, можно добраться и до океана, как почти и со всякого места. Но к чему это писать? Разве в виде урока географии местному населению, дабы они знали, что великий океан находится от них к востоку, и не стали бы воображать, что он — к северу. Кто сочинил эту комическую надпись, не знаю, но так как внизу сказано, что арка возобновлена в 1891 г., то думаю, что измыслили ее недавно.
Больше, пожалуй, про Иркутск рассказывать нечего.
Невдалеке от города есть два монастыря: один — женский, в двух верстах, и мужской — с мощами св. Иннокентия, за Ангарой, в четырех верстах.
Я был у службы и в том, и в другом. Ее совершают с достаточною торжественностью, но поют плохо. Хороших голосов нигде нет, да и напев — не особенно благозвучный. Настоятелем мужского монастыря — местный викарный архиерей, и службу справляет по большей части сам. [780]
_________________________________________
При выезде моем из Иркутска, 6-го августа, вышла небольшая история. Мне принесли счет гостиницы, в котором я увидал, что цены почти все увеличены против тех, которые были объявлены мне при приезде. Меня это взорвало. Как! иметь скверную комнату, питаться какою-то дрянью, в тридорога платить, да еще больше договоренного! Я пошел к хозяину за разъяснениями. Он оказался пьян, но стал жаловаться, что иные проезжающие уезжают, не расплатившись, и потому он должен на других надбавлять. Такая оригинальная бесцеремонность мне не понравилась, и я объявил, что за других платить не намерен. Так как хозяин говорил заплетающимся языком и сильно раскачивался, то я, не вдаваясь в дальнейшие препирательства, отсчитав ему, сколько на самом деле следовало, удалился. Хозяин стал всхлипывать и толковать, что его обижают, накинулся с бранью на слуг за то, что будто они мне не так цены объявили, хотя договаривался со мной обо всем сам, но те, привыкшие, вероятно, к подобным историям, равнодушно молчали и слушали.
Я привел этот рассказ для того, чтобы проезжающие по Сибири были осторожны в иркутских гостиницах и потщательнее проверяли подаваемые им счета.
Еще забыл упомянуть, что в Иркутске я нашел себе спутника, это — некто г. З., бывший кавалерист, страстный путешественник, — тоже член географического общества. Он собирался в Японию, но, услыхав о моем круго-азиатском путешествии, изъявил желание мне сопутствовать. Я, конечно, был очень рад, и мы отправились вместе на перекладных к китайской границе. Уж не знаю, далеко ли он со мной поедет, едва ли вокруг всей Азии; но все равно, я очень рад компаньону хотя на время.
Текст воспроизведен по изданию: Путешествие вокруг Азии верхом // Русское обозрение, № 10. 1894