При выезде моем из Иркутска, 6-го августа, вышла небольшая история. Мне принесли счет гостиницы, в котором я увидал, что цены почти все увеличены против тех, которые были объявлены мне при приезде. Меня это взорвало. Как! иметь скверную комнату, питаться какою-то дрянью, в тридорога платить, да еще больше договоренного! Я пошел к хозяину за разъяснениями. Он оказался пьян, но стал жаловаться, что иные проезжающие уезжают, не расплатившись, и потому он должен на других надбавлять. Такая оригинальная бесцеремонность мне не понравилась, и я объявил, что за других платить не намерен. Так как хозяин говорил заплетающимся языком и сильно раскачивался, то я, не вдаваясь в дальнейшие препирательства, отсчитав ему, сколько на самом деле следовало, удалился. Хозяин стал всхлипывать и толковать, что его обижают, накинулся с бранью на слуг за то, что будто они мне не так цены объявили, хотя договаривался со мной обо всем сам, но те, привыкшие, вероятно, к подобным историям, равнодушно молчали и слушали.
Я привел этот рассказ для того, чтобы проезжающие по Сибири были осторожны в иркутских гостиницах и потщательнее проверяли подаваемые им счета.
Еще забыл упомянуть, что в Иркутске я нашел себе спутника, это — некто г. З., бывший кавалерист, страстный путешественник, — тоже член географического общества. Он собирался в Японию, но, услыхав о моем круго-азиатском путешествии, изъявил желание мне сопутствовать. Я, конечно, был очень рад, и мы отправились вместе на перекладных к китайской границе. Уж не знаю, далеко ли он со мной поедет, едва ли вокруг всей Азии; но все равно, я очень рад компаньону хотя на время.
Дорога вокруг Байкала — очень живописная, но в то же время и очень скверная; тракт содержится возмутительно дурно, местность — не населенная, мосты — без перил, часто в них дыры есть, и проезжать по ним, в особенности в ночное время, не безопасно. Лошадей на станциях почти нигде нет, и только лишь усиленною бранью и криком можно добыть тройку усталых, измученных лошадей, едва передвигающих ноги. По контракту на станциях содержится всего четыре тройки почтовых, но самую почту возят иногда на трех тройках, так что где такие почты встречаются, то уже, не считая проезжающих, им не хватает лошадей, и они по несколько часов ждут на станциях; а в Иркутске удивляются: отчего это почта запаздывает?
Интересно бы знать, почему на это не обратят внимания. Проезд ведь тут не малый! Станционные смотрители, которые здесь почему-то этого названия не признают, а требуют, чтобы их звали почтовыми начальниками, крайне дерзки и неряшливы к своим обязанностям. Особенно интересен начальствующий на станции Култуке (единственное крупное село на западном берегу Байкала): в какое бы время дня вы ни приехали, он всегда спит, и если вы у него спрашиваете лошадей, то он прямо сердится и заявляет, что на это есть ямщики, а он в такие мелочи не входит.
Ямщики же здесь — Бурята и по-русски не понимают, да кроме того тоже, по примеру смотрителя своего, проводят время в спанье.
Спячка здесь — всеобщая болезнь, производящая иногда очень комические явления. Мне как-то пришлось встретить на дороге почту, разваленную и загромождавшую путь: телеги лежали на боку, тюки валялись там и сям, а почтальоны и ямщики стояли и в недоумении почесывали в затылках. Удивившись, как это среди белого дня, на совершенно ровной местности могли вывалить почту, я спросил о причине. Оказалось, что все заснули и ничего не видали, а проснувшись от толчка, заметили, что лежат на земле… Некоторые сильно ушиблись. Должно быть, перекувырнулся передний воз, а у задних лошади, напугавшись, натолкнулись на этот передний и тоже опрокинули свои воза.
Местность за Байкалом очень лесная, земля там неплодородная, и потому жителей мало. Близ озера и по почтовому тракту еще попадаются русские поселки, но внутри страны живут одни Бурята. Их тут называют сокращенно: Брята. Они хлеба почти не сеют и пекут себе лепешечки из черемухи, ростущей у них в лесах в изобилии; эти лепешки очень вкусны, несколько сладковаты и имеют красный кровяной цвет; приготовляют они их предварительно раздавив ягоду и сделав из нее густую массу на подобие теста. К зиме сушат и сохраняют их очень долго.
В лесах у них множество разных ягод: есть черника, клубника, морошка, облепиха, костеника, малина, попадается даже дикая смородина, черная и красная, очень крупная и вкусная, есть даже, говорят, дикий крыжовник, но этого мне видеть не приходилось; он, говорят, много вкуснее нашего садового.
Верст 100 не доезжая Кяхты, есть озеро, называемое Гусейнское; оно в сторону от почтового тракта, и на южном его берегу находится бурятский монастырь. (Бурята буддийского исповедания, хотя их обряды и отличаются несколько от практикуемых в других буддийских странах.)
Я решил посетить этот монастырь, тем более, что там, живет их архиерей (Хамба-Лама), единственный на все Забайкалье.
Поездку эту стоит описать в подробностях, потому что монастырь этот крайне интересен. Мне еще о нем говорили в Иркутске. Он находится между двух трактов — купеческого, идущего с Байкала прямо в Кяхту, и почтового, идущего чрез Верхне-Удинск в Селенгинск. Оба тракта отстоят в этом месте друг от друга на 40 верст, и монастырь между ними — как раз по середине. Почтовые лошади туда не ходят, и надо брать земских, то есть бурятских. На станции Удунге, откуда сворачивают, их не было, и пришлось посылать верст за 15, в другое селенье.
Мне здесь пришлось на деле убедиться, как Бурята преданы русскому правительству и как они дружелюбно к Русским относятся: старый их начальник, несмотря на ночное время, несмотря на то, что был болен ногами, поскакал в соседнее село добывать мне лошадей, и к утру привел их, прохлопотавши всю ночь, весь измокший под дождем, усталый, измученный. Мне даже совестно стало перед ним, но он сказал, что рад случаю показать свою приверженность к Русским. Я нашел это очень трогательным и хотел ему подарить денег, но он энергически отказался, утверждая, что ничего сверх своей обязанности не сделал.
Дорога в этот монастырь, называемый Доцаном, чрезвычайно красива, хотя и весьма затруднительна. Приходится взбираться верст 6 по такой страшной крутизне, что даже сильные бурятские лошади едва ноги передвигают; такой же и спуск. Все время идешь через роскошный лиственный лес. Жилья нигде не видно и ничего нет засеянного. Для охраны от медведей, которых здесь, говорят, много, нас сопровождали конные Бурята с ружьями в своих типичных китайских шапочках с кисточками. Меня всегда удивляли эти шапки: какой от них толк? Они ни от солнца не предохраняют, потому что без козырька и без полей, ни тепла не держат, так как сделаны из тонкой кожи. На самой верхней точке горы, откуда начинается спуск, лиственниц уже нет, и растет одна береза; там между двух столбов сделана каменная доска, и на ней написана молитва на тибетском языке (как и все бурятские духовные книги), а внизу по-русски: «Господи, помилуй». Кто сделал эту надпись, я узнать не мог; но она, повидимому, новейшего времени. Вся молитва написана очень мелко, и только вверху крупными буквами выведено: «Оммани батниэхом», как прочел мне один из сопровождавших нас Бурят, что, по его словам, означает: Помилуй нас, Боже.
Все ехавшие с нами Бурята, дойдя до этого места, начали класть земные поклоны перед этою доской. Поклоны они кладут несколько иначе, чем мы. Они на колена не становятся, а бросаются с шумом прямо на землю, и растягиваются на ней на животе. Потом быстро вскакивают и опять принимаются за то же, и так раз до 20 и более.
Спуск с горы к Доцану хотя легче подъема, но за то опаснее; нередко тут телеги летят кубарем. Дорога пролетает сначала через лес, а потом по совершенно голой степи. Доцан виден издалека, и посреди его возвышается главная кумирня, построенная в китайском стиле.
Так как я послал вперед верхового, чтобы уведомить о своем приезде, и не застать этих отшельников врасплох, то нас ожидали. У ворот дома, предназначенного для приезжающих русских властей, стояли ламы в своих желтых одеждах с ярко-красными шарфами через плечо и с желтыми овальными шляпами (похожими на опрокинутые лодки) под мышкой. Сам Хамба-Лама стоял в дверях, не отличаясь ничем от прочих. Еслибы мне его не указал переводчик, то я бы прошел мимо, не догадавшись, близь какого важного лица нахожусь.
Переводчик, указавший мне его, был в синем кафтане, круглой китайской шапочке, с металлическою шишкой посреди, в знав отличия от простого народа (как он объяснял). Переводчик этот, светский, из местных поселян, почти всегда пьяный, держится Хамба-Ламою лишь для парада, ибо уверяют, что Хамба-Лама отлично знает русский язык и не нуждается в переводчиках. Не говорит же он по-русски оттого, что полагает, что дурно произносит слова. Впрочем, это только местная молва, за верность которой не ручаюсь.
Поздоровавшись с нами, Хамба-Лама повел нас в гостинную, меблированную по-русски и очень похожую на почтовую станцию. Тут вскоре подали чай, а потом стали накрывать обед. Разговор велся через переводчика, который не садился, а с подобострастием стоял возле Хамба-Ламы.
Хамба-Лама этот — мужчина лет 60, очень добрый, бритый, с чрезвычайно выразительными, умными глазами; он небольшого роста, но очень важен на вид, в особенности, когда сидит. Обыкновенно все эти ламы садятся, поджимая под себя ноги по восточному, на подушках, но с нами он сидел по-европейски на стуле; однако, это его, видимо, стесняло.
Я высказал ему желание посмотреть их идолослужение, и он обещал после обеда отслужить молебен о нашем благополучном путешествии.
Обед был приготовлен по-русски, то есть, как его готовят в плохих русских гостиницах, с претензиями на французскую кухню. Был суп с вермишелью, котлеты с горошком, пудинг из рису. Я очень жалел, что нам не дали местной бурятской пищи. Очень было бы интересно попробовать их народных кушаний. Я даже сказал о том переводчику, но тот отвечал, что Бурята почти ничего не едят, и что Хамба-Лама держит нарочно русскую кухарку, чтобы угощать заезжих к нему гостей.
Бурятский архиерей, что собственно в точном переводе и означает слово «Хамба-Лама» (ибо Хамба по-ихнему — великий, а Лама — духовное лицо, священник или монах, у них различия нет) был очень любезен, просил есть и пить больше, извиняясь, что его вера запрещает ему выпить с нами (по буддийской религии, ламы не могут ни пить вина, ни знаться с женщинами). Вин было подано много, и они были не дурны, но лучше всего были наливки местного изготовления из разных ягод. Хамба-Лама поминутно ими подчивал. Закончился обед опять-таки чаем, и очень хорошим (чаи идут сюда прямо из. Китая, беспошлинно).
После обеда мы отправились в большую кумирню служить или, вернее, смотреть молебен, ибо при их служении нельзя разобрать ни единого отдельного звука, кроме какого-то однообразного гнусливого мычанья.
Все ламы, в числе 12 (сам Хамба-Лама служить не пошел), садятся на подушки посреди кумирни, в два ряда, боком, чтобы не обращаться спинами ни к идолам, ни к молящемуся народу. Некоторые держат в руках инструменты, вроде бубен, и по ним мерно колотят во все время службы.
Нам посреди храма поставили скамейку, и мы оставались, сидя во время их песнопений; народ же сзади стоял. Служба продолжалась около получаса. Ламы все сидели на подушках, поджавши под себя ноги; подушки были размещены горкой, по два, по три и более под каждым; это было рассчитано по их духовному чину. У старшего было пять, так что он сидел выше всех. По временам этот лама вставал (его здесь зовут игумном — «джа-лама»), затягивал свою заунывную песню и опять садился, все другие ему вторили. Служение здесь производилось очень степенно, гораздо лучше, чем я после видел в Китае, и без всяких процессий, как в Тибете. По окончании старший подошел к нам и пожелал здоровья от имени всех. Мы поблагодарили и вышли из храма осматривать монастырь (Доцан).
Жилища лам бедны и тесны, но кумирни, каковых счетом 17, очень типичны и, по-своему, красивы. Один из лам сопровождал нас с переводчиком. Описать в подробностях все эти кумирни нет возможности. Они, за исключением главной, все одноэтажные, содержат не более одной просторной горницы, наполненной идолами; в некоторых кумирнях еще сзади есть маленькая комната, служащая для хранения молитвенных книг и разной утвари. С виду все кумирни похожи на сараи, деревянные, раскрашенные. Крыши по большей части загнуты по углам, на китайский лад; на дверях и фронтонах кое-где выточены узоры. Каждая кумирня обнесена деревянным квадратным забором. Количество и разнообразие идолов не поддается описанию. Есть очень искуссно сделанные, глиняные и деревянные, представляющие то сидящих людей с поджатыми ногами (это милостивые боги), то каких-то чудовищ с когтями и звериными мордами (это грозные боги). Есть один, особенно страшный, с лицом какого-то чучела, имеющего на голове вместо волос черепа. Есть также богини, молодые и красивые, с очень тонко сделанными руками и ногами. Главные боги все сидят, а второстепенные около них стоят. Иногда попадаются целые группы небольших кукол; это, по объяснению переводчика, представлены люди, молящиеся богам, и действительно она все имеют молитвенные позы и стоят задом к публике. Будда, зачисленный в сонм богов, представлен в самых разнообразных видах. Он относится в числу милостивых; в одной из кумирен он сделан сидящим, сажени в две росту, так что голова его касалась потолка. Перед богами, в виде жертвы, поставлены небольшие чаши с водой, другие с семенами, иногда какие-то лоскутики, потом еще разные непонятные предметы: колокольчик, колесо, трубы и крючки зачем-то; кроме того, навешано много рисунков, иные на стенах, другие посреди кумирни свешиваются с потолка. Все писаны на холсте с разноцветными украшениями и без рам. Понять смысл этих рисунков невозможно: на них видны люди в разных позах, всякие животные, группами и порознь; иные куда-то идут, другие точно дерутся, или кланяются каким-то богам. Все идолы и рисунки местного-производства, сделаны по моделям, привезенным из Китая.
Книги их, по уверению переводчика, написаны на тибетском языке, и их, кроме лам, никто прочесть не может.
Главная кумирня — трехэтажная, имеет правильную, квадратную в основании, форму; в ней, кроме других предметов, хранятся маски, для идолослужений. Масок этих более 50; они — безобразные и страшные; их в большие праздники надевает кто хочет и пускается в них плясать под священную музыку, которая своими диссонансами ужасно напоминает нашу современную оперу (так называемую музыку будущего): в ней также нет ни толку, ни мелодии, а одна трескотня, с визгом и мычанием. Музыку эту производят ламы, употребляя своеобразные местной работы инструменты. В некоторых кумирнях я видел большие, круглые вертящиеся валы, расположенные так, что их оси были перпендикулярны к полу. Каждый мог их вертеть. Внутри были написаны молитвы, и повернувший их с благоговением признается прочитавшим написанную там молитву и считается в праве рассчитывать на милости богов. Удивительно как люди всех племен и религий, всегда стремятся духовное заменять материальным, невидимое, существенное — одной эмблемой без внутреннего значения! Это и практично и глупо в то же время. Простонародию, не знающему ни одной молитвы, нет другого способа молить своих идолов, как поворачивая эти валы. И вот поэтическое и трогательное взывание души к высшему Существу низводится здесь к бессмысленному верчению машинки!
В каждой кумирне есть подушки для лам и простые скамейки для почетных молельщиков. Скамейки эти имеют продолговатую форму и очень напоминают те, которые находятся в католических церквах, но отличаются от них тем, что без спинок. Бурятские начальники на них садятся во время идолослужения, поджавши ноги.
Никаких надписей нигде нет, но ламы твердо помнят имена всех своих богов и их значение, и о каждом готовы рассказать целую историю, — впрочем, очень бессвязную.
Как ламы, так и народ в кумирнях снимают шапки; и любят, чтобы и Русские делали также. Они охотно позволяют все смотреть и даже трогать, лишь бы потом аккуратно поставить на место. Некоторые символические изображения на камнях они выставляют впереди кумирен или домов, чтобы оградить себя от злых духов.
Одна из кумирен служит школой; там Хамба-Лама обучает мальчиков религии и медицине. Почти на всем востоке кумирни и храмы служат школами для детей, а иногда и для взрослых. По понятиям буддистов, каждое духовное лицо должно быть в то же время и врачом. Однако, заболев, они большею частью прибегают к русским врачам, мало надеясь на свою медицину.
Бог медицины у них представляется очень страшным, с синим лицом, его очень почитают, и изображение его встречается во многих кумирнях.
Около Доцана есть кладбище, где хоронят лам. Памятники они ставят только своим архиереям; их там три, они белые, каменные, похожие на часовни, что у нас ставят на местах, где были церкви.
Употребив часа два на осмотр всего Доцана, мы вернулись домой очень утомленные и стали распологаться для ночлега. У лам не оказалось ни постелей ни матрацов; пришлось спать на жестких и узких диванах, что не совсем нам показалось удобным; однако, утомление от дороги нам помогло и на них покойно уснуть.
Хамба-Лама был весьма любезен и внимателен: на другой день, едва мы открыли глаза, прислал чаю, печенья и каких-то сладких пирожков, а немного погодя велел просить к себе. Хотя у нас лошади были заложены и все готово к отъезду, но мы все-таки зашли с ним повидаться и поблагодарить за радушный прием.
Домик его, на вид небольшой, стоит во дворе, окруженный забором. Хамба-Лама встретил нас у дверей и провел в свою маленькую гостиную. Комната эта была типична: она как бы представляла смесь русского стиля с каким-то чуждым. Стулья с какой-то причудливой резьбой были выкрашены в желтую краску; на стенах были виды Пекина и священных городов Тибета. Над диваном красовался план Пекина. Все это было прислано Хамба-Ламе из Китай.
Посидев с четверть часа и выпив по стакану чая, мы стали прощаться; тогда Хамба-Лама вынул из кармана голубое шелковое полотенце с изображением Будды и просил меня принять в память посещения. Работа была очень тонкая и изящная; я был рад подарку и, не имея чем отдарить, предложил свою фотографию. Хамба-Лама, в свою очередь, ею остался очень доволен и обещал, сделав рамку, повесить в своей гостиной. После этого мы с ним раскланялись и отправились в дальнейший путь.
До Селенгинска пришлось тащиться в гору по песчаной дороге целых три часа. Ямщик мне рассказал дорогой об оригинальном явлении. По его словам, не вдалеке от города уже несколько лет, как горит земля на пространстве двух квадратных сажень. Меня заинтересовало это обстоятельство, и, как ямщик не мог точно указать места, я решился расспросить подробно на почтовой станции. Ямщик уверял, что местные жители хорошо знают об этом и охотна укажут место. На почтовой станции об этом, однако, ничего не знали. Я стал расспрашивать местных жителей, но получал очень сбивчивые указания. Некоторые утверждали, что это горят кусты, другие, что давно уже все потухло; место также указывали различно.
Наконец пришел один лавочный торговец и сказал, что он знает одного Бурята, который там был и может дать самые точные сведения. Я послал за этим Бурятом; он явился, но страшно перепуганный и ничего не хотел сказать.
На все расспросы отвечал только одно, что человек он смирный, что его давно знают, что зла от него никому нет, подати платит исправно, еще недавно внес что следовало заседателю, ни о каких горениях земли ничего не может сказать, ибо сам ничего не поджигал, и просил о нем осведомиться у соседей, какой он хороший человек. Видя, что ничего не добьешься, я бросил это дело и поехал дальше.
Дорога от Селенгинска до Кяхты песчаная, и гористая; ехать приходится очень медленно; но за то это уже конец, — еще немного, и Китай предстанет нашим взорам. На дороге уже попадались — и пешие, и конные, и в телегах — Китайцы с своими длинными косами и длинными рукавами.
Текст воспроизведен по изданию: Путешествие вокруг Азии верхом // Русское обозрение, № 10. 1894