Ночь с понедельника на вторник была преоригинальная: вначале было очень тепло, даже душно, покрываться дохой не приходилось, в полушубке уж очень тепло, но в начале первого часа перемена стала разительная. Пауль ехал в летнем пальто, не надевая даже своего мехового пальто. Он заснул, холод разбудил его; он своей возней, в свою очередь, разбудил меня. Снег залег в долинах, разом пахнуло холодом и сыростью, в одной долине снегу хватило бы до колена. И это разом после душной майской ночи. Но, увы, какие здесь майские ночи, и какие вообще ночи! После жаркого, невыносимо жаркого дня—12° не редкость.
Вот она, настоящая Кругоморка. Станок—две, три бурятские деревянные юрты,—и то прогресс—не войлочные; станционный дом—широкая, грязная комната с скамьями по стенам, грязные стекла, грязная печь… После внезапного холода не мешало отогреться. Впереди 7 станков верхом, таких же, еще хуже. Самовара само собою нет.—„Саник»,— предлагает бурят.—„Ну, согрей чайник». Огонь, конечно, постоянно есть в бурятской юрте,—без него и жить бы нельзя было. Скоро приносят чайник, чугунный, грязный, но внутри приблизительно чистый, так как буряты ничего в нем не варят для себя. Приносят кипяток, вы засыпаете чай, мешать… но на то есть crayon d’artiste Фабера.—Из чего же пить?
Деревянные чашки есть на то. Китайские лакированные чашки, которые продаются здесь очень дешево, распространены везде; у бурят непременно есть такие чашки. Чашки являются, лак сошел, от них пахнет салом, но лучше не смотреть во-внутрь. Чай пьется отлично и кажется очень вкусным. Между тем, вьюки готовы. Буряты связывают их с необыкновенной ловкостью поровну на каждую сторону, один сверху. В путь…
Первый станок прошел как нельзя лучше: дикий лес, тропинка в лесу, очень не богатая растительность: ель, лиственница, редко сосна, местами тропинка ползет в гору, местами идет по ровным, немного топким долинам, кое-где болотце протянет. Наш вьюк очень легок, конь под ямщиком попался слабый (т.-е., конечно, не под ямщиком—сперва его нам подсунули, Паулю, но он пересел), пристает да и только, а мы, где только можно, ехали рысью; на силу вскорабкался этот конь по камням на одну из гор; ямщик видит, что плохо, связал его, бросил на дороге, возьму, мол, на обратном пути, а сам поправил вьюк и карабкается на него.—„Ты что это хочешь делать?“—Молчит или промычит что-нибудь, так ничего и не добьешься. Он сделал свое дело, пресерьезно вскарабкался на вьюк, уселся как обезьяна (кстати, и росту крошечного),—жаль я не могу изобразить его, а то вышла бы недурная каррикатура с натуры.
Снова 2 бурятские юрты, вечный огонек, щели, в которые руку просунешь, на полках несколько винтовок, несколько мисок, над огнем котел с грязным кирпичным чаем,—жалкая жизнь, но они ею довольны.—чего же? Пробовали им дома строить, живут; потом рядом с домом выстроят себе юрту, и в ней живет. Мне говорили, что для бурята нет ужаснее наказания, как арест, и аресту надо подвергать их осторожно,—продержать братского неделю в каталажке, это слишком жестокое наказание, против которого следует восставать с такой же силою, как против розог Маркевича.
Кони оседланы, несколько болят уже ноги, но лишь только сел в седло, как все прошло; впереди 32 версты. Дорога тянется то по бесконечному болоту, довольно еще сухому теперь („тундра не растаяла»), то лезет, лезет в гору; да когда же конец. „Еще высоко“,—говорит братский. Верст 5 как мы уже лезем в гору, все лезем по крутому скату, а горе конца нет. Там под ногами с трудом разглядишь ручеек, который пробегает под горой. Конец горе. Поворот, и снова в гору. И это повторяется несколько раз.—„Да когда же конец?“— „Близко».—Но и это вздор, снова карабкаемся мы,—кажется, другая гора взгромоздилась на первую, на нее третья,—все выше и выше.
Перевал.—„Ради Бога, оглянитесь назад, А. К.“ Горы легли в 5 рядов, одна за другой, все покрыты елью и лиственницей. Там синеет гора, за ней другая, третья, все синее, все бледнее. А там облако залегло. Снег на горе или облако? Нет, облако, вон какую причудливую форму оно приняло. А впереди? Все те же горы, горы, горы. Но какие горы?
Я радовался, как ребенок, потом молчал, снова смотрел… „А до станка далеко?»—„Далеко, далеко». Вот грязь начинается. Наконец, и станок показался. Вот речку надо в брод переехать; сердитая, а какая крошечная. Речку на силу переехали, сносит лошадей; ну, выбрались, наконец. Вот и станок.—„Чайник скорее». На станке встретились проезжие. Пугают дорогой.—„Ну уж дорога в гольцах,—кони так и проваливаются; спешите, спешите, а то с каждым днем хуже становится; да вот пустит ли вас речка?»—„А что?»—„Мы сегодня на рассвете переехали, так и то едва выбрались, а теперь видите, какой жаркий день, воды должно быть прибыло, едва ли переедете.—Хозяин, старик-бурят, умоляет не ехать: „Кони погубите». „Ну да ладно, коней погубим, так ведь и сами не выберемся». Долго толковали они, хозяин приставал, коней не погубите. Мы решили ехать и посмотреть: старый бурят взялся ехать с нами, везти эстафету, которая шла вместе с нами. Старик переедет.—„Худэ, худэ»… и головой покачивает. Однако старик погоняет лошадей, мы отстаем, везде показываются ручьи, со всех вершин бежит чистая, прозрачная, холодная вода; так и хочется пить, а с коней слезать не хочется. Снова перевал и снова горы, горы по всему горизонту. Везде были палы и страшные опустошения наделали. Все соединяется тут против этих великанов-лиственниц: и пал прожжет их, и водою повалит, и ветер вырвет с корнем,—всякие невзгоды; и жалкий же вид представляют эти леса: они не выдерживают борьбы и гибнут, за то молодое дерево снова растет и снова вступит в борьбу.
Проводники погоняют, едва поспеваем за ними,—видно, хотят переправиться и домой оборотить. Впрочем, они на всякий случай взяли чайник, может-быть, придется ночевать на берегу и переправиться чуть свет, а то за день успело прибыть много воды.
Вот и речка, снежная, кажется. Несется с необычайной скоростью. Составить себе понятие о скорости трудно. Но вот что может дать понятие о ней. Громадные горы, полутора-саженные снега. Речка это одна из главных, притоков у ней бесконечное число, с каждой неровности начинается ручеек, из десяти ручейков готова речушка очень порядочная. Со всех скатов, где вздумается, текут такие речушки три четыре жарких безоблачных солнечных дня, таких, что в одном чекмене жарко. Речку мы переезжаем в верховьях. Покатость страшная, речка не широка. Кажется, все условия, чтобы быстрота была огромная. Вода течет сверх льда, совершенно позеленевшего и опустившегося на дно. Старый бурят несколько раз пытался перебраться то там, то сям, но все бесполезно. Но видно не в первый раз приходилось ему так переправляться. Скоро он нашел хорошее место—в локте (?), но странно, где река суживалась. Он пересел на моего коня, переплыл рукав и вышел на льдину. Коня так и сносит вниз. Осталось еще одно узенькое местечко; старик и то переехал, правда, провалился в яму, но конь, удержанный крепко в поводу ногами, не свалился. Старик вернулся, перевел вьюки, потом перевел и нас—Пауля и меня. Кончено. Котелок отдали какому-то буряту, который пас лошадей на берегу. Все шло хорошо. Но в 5 верстах от станции начался снег… Еще поднявшись на гору перед переправой и бросивши взгляд вдаль, я остановился.—„А. К., снег или облако?» — „Облако». Но облако обрисовалось отчетливо, среди него мелькнули 2, 3 небольшие скалы.
Снег. Это и есть голец. Громадная гора с кругловатыми очертаниями, вся покрытая снегом, кое — где видны черные полосы *). Снег становился все глубже и глубже, лошади проваливались, падали, делали страшные скачки, чтобы подняться, но передние ноги не находили себе точки опоры, и лошадь опиралась на задние… и задние проваливались, тогда лошадь падает. Соскакивай скорей, бросай стремя, не то ноге может достаться, не скоро высвободишь. И какие скачки делает несчастный конь, чтобы приподняться, и как все это напрасно. Впоследствии я приловчился,—я ехал последний,—где провалился передовой, я удержу коня, и он осторожно ступает, ставя ноги туда, где ушла на аршин нога передового коня. Каково приходится поднимать ноги! Мой конь меньше падал, и я меньше перемок, чем Пауль. С мокрыми ногами, усталые, с измученными конями, мы дотащились до станка. И только 5 верст,—только, а сколько трудов и усталости. Надо было сушиться, греться… А тут беда с бурятами: на станке мало кто понимает по-русски. Напр., юрта рядом, а никого не докличешься. Мы уже после такого рода сноровку взяли. „Ей, Бадма! Сынгэн!“—Бежит кто-нибудь. Эти два имени, особенно первое, особенно употребительны между бурятами, мы этим пользовались. Еще их привычка притворяться непонимающими,—не мало труда стоит уже говорить с непонимающими, а тут еще притворяется.—„Поди сюда“, манишь его,—не идет, приходится пальцами показать, как переступают, и по направлению к себе. Тогда обрадуется, что понял, скорчит уморительную рожу и идет. Ехать было невозможно, мы остались дождаться свету.
Среда 8 мая.
Денек выдался замечательный. Перед нами был станок в 18 верстах. Снегу много, много; худэ, худэ… Чуть свет мы тронулись. Три версты прошли, но как! Снег еще глубже,, мы проваливались до паха. Лошадь беспрестанно падает и беспрестанно приходится соскакивать в воду,—под снегом везде вода… Спускаемся с горы: лощина впереди, голец с его мелкими побочными спутниками. Снег глубже и глубже.
Вот вода стоит озерком. Сверху рвется с необыкновенной силой по дороге проток. Он промыл себе дорогу между двумя стенами снегу в 1 г/2 аршина, даже два,, и под снегом везде подмывается. Приходится спускаться в воду. Лошадь сразу падает, не предвидя такого скачка. Наученный опытом передовых, я своей не дал упасть на колени. Глубже и глубже, ноги в воде, вьюк купается, яма, которой обойти нельзя, и вы уходите еще глубже. Лишь только выбрались из воды, лошадь упала на 2 или 3 шагу, прочие впереди тоже лежат, вьючная упала на снег, снег протаивает, рядом другая стоит по горло в воде. „Спасай вьюк“! Вьюк спасли, но лошадь по шею ушла в воду, а вода быстро рвется с горы вниз с непомерной скоростью, и холодная, холодная, как только может быть, конечно, 0°. Лошадей пришлось бросить и спасаться на снегу. Пауль стоит впереди и зовет меня. У меня твердо.
Я пошел, провалился несколько раз. „Переждемте здесь»., Я остановился. Но лошадей вытащить невозможно. Ежеминутно для каждой лошади прибегали к самому радикальному средству—за хвост, и это средство изменило. Усталые лошади не поднимались. А островок нам начинал уж изменять,— снег под каблуком, подбитым гвоздями, протаял; я провалился, но удачно выскочил. „Больше стоять нечего, мы провалимся через 1/4 часа в воду по пояс. Надо предпринять что нибудь». —Вперед.
„А если вся дорога такая же?“—Ну, доберемся до дерева, там обтаял снег, подождем.—„Да эти лошади не могут итти. Братский, какая там дорога?·—„Худэ, худэ, це, це, це.“—… „Ну, да лучше там переждать у сосны“.—„Да не доберетесь, провалитесь.—Мы толковали несколько минут. Пауль пошел вперед; шаг,—провалился, вышел—провалился, хочет выйти — обламывается; я протягиваю руку, он снова поднимает ногу — проваливается, едва вышел, а грудью снега не проломишь. Тут было по грудь. Нечего толковать—назад… Провалились несколько раз, но идти можно, воду обогнули и по снегу могли перебежать мелкой побежкой, не наваливаясь на одну ногу. Выбравшись на камни, мы могли уже хладнокровно рассуждать, что делать. Солнце печет, а 5-й час утра, что то днем будет. Мы решили бросить коней и назад идти пешком.
Поворотят одного коня, прочие выберутся и домой пойдут. Да, забыл. Один конь сунулся по протоку, шедшему с горы; сколько раз он падал коленями на камни, попадая головою в воду, но вставал, отряхивался и снова шел, пока совсем бессильный остановился. Вода бьет чуть не в самую морду, он кладет ее на снег, хоть несколько минут выдержит, а то в естественном положении пришлось бы держать ее в воде. Вьючный конь то же делал.
Итак, на камнях мы держали совет, что делать. Вперед идти по этой дороге невозможно. Мы мокры. Впереди 15 верст такой дороги, лошади плохи, да с ними больше возни, чем одним. Решили вернуться, делать трое саней, забрать бурят и идти хребтами прямо на ту станцию или куда выберемся; коней не брать, вьюк на три части и на 3-е санок. Положение, действительно, затруднительное. Ждать, чтобы вода сбыла,— когда это будет? — пожалуй, неделю прождешь, а там мосты взломает. Вернуться еще на ту станцию и ехать в(Пэссольское) ждать парохода. Но переправа? И старика нет, а тут 9 мальчишек, не знающих по-русски. Ждать, но у нас белый хлеб и гусь,—улыбка является при этом слове. Гуся мы купили в Погромной, спохватясь, что нет ничего мясного на Кругоморку. И уж досталось же этому гусю. Он весь высох. Хозяйка жарила его в собственном соку. Проехавши 3 дня, он высох, как мумия,—ничего, мы ели его с чаем, выходило, сколько помню, недурно. Припасов нет, а ждать придется долго. Мы остановились на том, чтобы сейчас же вернуться на станок и там заняться выделкой саней. Сказано и сделано. Кони выбрались назад, домой, охотно. Я шел пешком, но Пауль поехал. Он, бедняга, не имел сапог покрепче, а надел обыкновенные сапоги, простые и, конечно, старые. Они налились водою так, что вода в них шлепала, да и подошвы грозили отвалиться. Он поехал. До станка мы живо добрались и. конечно, прежде всего, принялись за сушку ног. Отогревшись чаем, мы подумали о санках, позвали бурят; пришел один из казаков, дожно быть, из соседства, чтобы поднять почту на своих лошадях. Через него мы начали переговоры. „Надо санки делать». —„Не из чего».·— „Неси топор, скамейки годятся, мы расписку дадим и озаботимся о высылке их при первой возможности». Они почесались, подумали, переговорили. „Нет, дорогу пойдем прокладывать, со всеми братскими со станка. Проложим новую дорогу, тогда проедете». Мы согласились. Действительно, через несколько часов они вернулись, поели буды, и мы тронулись. Проклятую трущобу прошли спокойно,—воду они отвели в другое место. Сладить с нею было нелегко, пришлось сделать довольно большую запруду и в сторону пробивать дорогу для воды. Но только что мы миновали запруду, как снова застряли. Конь пустой впереди не мог пройти, он ложился несколько раз. Лошади, измученные переездом 3 раза через воду, ложились, и не было возможности их поднять,—хвост и тот не помогал. Навстречу попался почтальон, он сбил нас с толку. Надо 7 верст непременно пешком идти, и до станка можно дойти пешком,—речек нет, а 7 верст и сами устанете, и коней измучаете. Мы послушались, бросили коней и ушли вперед, велевши им выбираться, как могут. Мы понадеялись на старика, который обещался вывести нас на голец, если мы дадим 3 рубля. Снег также глубок. Как трудно было идти до гольца, в гору! Право, трудно рассказать, потому что я бы не представил себе всех трудностей при рассказе другого лица. Мы проходили 200 шагов и шли, выбирались на прогалинку под лиственницу с корнями, поросшими мхом и выдающимися на поверхность, садились на какой-нибудь выгнутый корень, отдыхали, чуть не высовывая языки, как собаки, и снова шли в путь. Вот и голец. Слева поднялась какая-то громада с закругленной вершиной, вся засыпанная снегом, кое-где уже виднеются, впрочем, прогалины, солнце ярко отражается на белой горе. Жаль, что оно так сильно печет, что везде под ногами журчит вода, что между всякими камешками пробивается ручеек, что лиственницы зеленеют. Природа имеет неопределенный характер, а для таких гор неопределенность некстати, не идет. Вот когда хорош голец, когда, весь засыпанный снегом, он, испещренный миллионами блесток, синевато светится при луне. Да… Летом он не может быть хорош. Раскаленные камни, выжженная богом пустыня, нет… Зимний наряд идет к этим ущельям, горам, лиственницам (4.000 фут. над Байкалом). Да, но тут он давил бы своею пустынностью, дикостью, а тут обновляющаяся природа,—обновляющаяся, да для какой жизни? Летом на гольце должно мертвым пахнуть. Зимой та же пустынность, но эта пустынность—величественность, а в величии этом красота.
Мы отдохнули и прошли мимо. Почта отдыхает. Кони с мешками золота щиплют ветошь,—как должно давить их это золото и серебро. Все это едет в Кяхту. Мы, испорченные люди, подумали: „а кто мешает ямщикам распороть мешки и уйти себе?»… „Куда?» Мы невольно улыбнулись. Мы сделали еще более 2-х верст, и у Большого Камня сделали большой привал. Воды все больше набирается, мы чаще и чаще проваливаемся, но под гору легче идти. Мы с полчаса уже сидели, как пришел нанятый нами старик; лошадей бросили, вьюки принесли на руках к гольцу, хотели просить, чтобы почта обратная нас свезла, только та не знает, когда вернется, не берется нас везти.—„Да ты обязался нас до гольца доставить».—„Ну, и доставил».—,,Да разве так доставляют, на чем же мы дальше пойдем? Старик просит хоть рубль.— „Нет, мы заплатим, когда кони сюда придут с выоками“. Старик стал говорить, что бог нам судья,—мы его обидели, что если отдадим его 3 рубля ямщикам, они не передадут, просит хоть рубль.—„Доведи сюда, получишь и еще прибавим. Старик выканючил 3 рубля и уже не возвращался. Мы долго не знали, что делать. Вьюки на гольце, лошади в воде в 3 х верстах от станции Лемкарун. До Хундабани 12 верст,—дойдем, но какова там дорога, а реки, а воды! Идти вперед без вьюков опасно,—пожалуй, так и останутся там; ямщики, верно, вернулись, поручив подобрать их почте. А уж холодно стало в одном пальто, а мне в чекмене. Костер мало помогал. Мы решили ждать до 7 час. и идти тогда на голец, там дождаться лошадей, надеть теплое платье и ночевать или идти вперед. Но до 7 часов ждать! Пауль уговорил меня уйти раньше,—он прозяб. И снова пошли мы назад той же мерзкой дорогой, но не прошли 2-х верст, но каких 2-х верст! Отдыхать—холодно; в гору я выбивался из сил; но вот показались кони,—стой, я дальше не иду; я задыхался, и мы сразу пошли скоро… И для чего мы шли, не дождавшись 7 часов, когда они должны были прийти по нашему расчету. Идут кони обратные из-под почты, последние везут наш вьюк, там полушубок,—как я ему обрадовался; ввалился на коня, и с мокрыми холодными ногами поплелись мы вперед. 7-й час, свежеет, темнеет, дорога все так же скверна, еще несколько верст (версты 2), мало-по-малу она перешла в грязь.
Прихотливо вьется какой-то поток, не менее прихотливо вьется за ним дорога, переходя с одной его стороны на другую, переходя за ним из одного ущелья в другое. Круто, тесно высятся горы над потоком; мы спускаемся, и какие спуски,—при длинном поводе и спущенной руке приходится нагибаться или еще вытягивать руку, чтобы не задерживать лошади.
Что-то в роде этого, и вслед за таким спуском дорога сейчас же поворачивается вправо, потому что за этими перилами под размытым обрывом в 3 сажени ревет сердитый поток. Дорога все идет коридором, глухим, между столетними лиственницами. До какой степени они громадны, трудно себе вообразить, не видевши. И идет дорога коридорами, поворачивающими под прямыми углами, и такая темнота в этих коридорах…